Книга: Мальчишки в сорок первом (Дубровин Виктор Борисович); Речь, 2016

Папа достал часы. На блестящей крышке, прямо на металле написано: «Дорогому сыну в день его совершеннолетия. Отец». Это — подарок дедушки. Дедушка умер давно. Я ещё в школу не ходил. А стрелки всё бегут. Хорошие у папки часы! Когда я вырасту, он мне тоже подарит часы.
Мы поднялись на ноги. Шагах в двухстах от нас вдруг пронзительно закричала женщина. Она стояла на коленях, а на земле около неё лежала
девочка.
— Подойдём... — тихо сказал Женька.
— Надо «Скорую помощь» вызвать, — ответил
я и собрался бежать к кладбищу — там телефон и можно позвонить в «Скорую помощь».
Врач не понадобился...Над кладбищем, над дорогой, которая вела к озеру, кружились самолёты. Шёл воздушный бой. Машины то исчезали за деревьями, то с рёвом проносились над нашими головами. Гдето вдали они
набирали высоту и снова «падали» друг на друга. Трещали пулемёты, пушки. Порой земля содрогалась от разрывов. Это фашисты освобождались от бомб. Сбрасывали их куда попало. С бомбами им было тяжело вести бой, потому и избавлялись от них.
В начале войны нередко доводилось нам видеть, как один краснозвёздный истребитель смело бросался наперерез целому звену «юнкерсов», как звено маленьких юрких машин принимало бой против вдвое и втрое превосходящих сил противника. Так было и в тот октябрьский день.
— Ух и дают! Пять против пятнадцати... — выдохнул Женька, не отрывая глаз от неба, — наверное, мой батя командует пятёркой...Наш «ястребок» падал с высоты прямо на тройку фашистов. Я закусил губу. «Только бы не подбили...» — фашистские самолёты струсили и помчались в разные стороны. От одного из них вдруг пошёл дым. Чёрный. Густой. Он быстро приближался к нам. Вдруг от чёрного облака оторвалась какаято полоска. Белым зонтиком вспыхнул парашют. Это фашистский лётчик не выдержал и выпрыгнул из горящего самолёта. Мы помчались к дзотам — туда, где он мог приземлиться. На бегу я вытащил из рюкзака большой столовый нож.
Если что...
В углу комнаты чтото захрипело. Стоп! Да это же радио! Я поспешно высвободил голову из-под одеяла. Радио теперь работало только в особо важных случаях. Чтото сообщат? Может быть, наши в наступление перешли? Или нормы прибавили? На другой кровати лежала мама. Она тоже прислушивалась к звукам, доносившимся из чёрного
рупора с надписью «Рекорд». Лицо у мамы маленькое, будто у девочки. Волосы на висках побелели и, будто из соломы, топорщатся. Волосы как барометр: если человек хорошо себя чувствует, то они сами красивыми делаются.
Я повернулся. Заскрипели пружины.
— Тихо, Вовик! — прошептала мама.
— Говорит Ленинград! — донёсся из репродуктора радостный голос. Наступила пауза.
Я соскользнул с кровати и босиком подбежал к репродуктору. Стал крутить железный кружочек громкости. Бесполезно.
— Наверное, отключили, — вздохнула мама, но тут радио снова заговорило.
Пол был холодный как лёд. Я вставал то на одну, то на другую ногу и слушал, не сходя с места.
«...Отдел торговли Ленгорисполкома, — послышался голос из репродуктора, — принял решение с двадцать пятого декабря увеличить нормы выдачи хлеба...»
— Пап, будем вставать? — спросил я.
Отец молчал.
— Пап, ты чего? — спросил я с испугом.
Отец молчал.
Я дёрнулся из кровати. Зацепился за чтото и упал. Когда встал, Василий Васильевич был уже у папиной кровати.
Ноги мои приросли к полу. Мне стало страшно.
Василий Васильевич смотрел вниз.
— Володя, — сказал он тихо. — Ты смелый... Ты ленинградец...
— Паапаа! — закричал я. Рванулся к отцу и упал ему на грудь.
— Папочка...
Сквозь одеяло я услышал стук: «Тиктак, тиктак...»
— Живой. Пап, ты живой, — шептал я.
— Володя! — Рука Василия Васильевича легла мне на плечо и стала тянуть от кровати.
— Уйдите!— закричал я. Не помню, как я отыскал флягу и стал лить в рот отцу спирт.
Мы направились в школу — может быть, там ктонибудь есть и нам помогут разыскать всех ребят. Тогда наш фронтовой взвод сможет работать понастоящему. Ещё издалека мы увидели в школьном дворе крытую зелёную машину с красным крестом. На скамейке, под согнувшейся чуть не до земли ивой сидела женщина в белом халате. «Значит, в школе всё ещё госпиталь», — догадался я.
— Наверное, наших там никого нет, — сказал Женька. Но оказалось, что госпиталь занимает
только два нижних этажа, а на третьем — школа.
По чёрной лестнице — парадная относится к госпиталю — мы поднялись наверх.
У двери, которая вела в длинный школьный коридор, стояла девушка с противогазом через плечо и красной повязкой на рукаве.
— Вы к кому, ребята? — спросила она.
— Мы здесь учимся, — сказал Женька.
— Здесь занимаются только старшие классы, — ответила девушка.
Мы объяснили, что ищем нашу классную воспитательницу Александру Афанасьевну.
— Она гдето в школе, — сказала девушка и пропустила нас в коридор.
Мы заглянули в одну, потом в другую замочную скважину. Хотя время близилось к вечеру, в классах шли уроки. «Старшеклассники нагоняют программу», — подумал я. Мне тоже очень хотелось снова учиться в школе. Александру Афанасьевну мы нашли в нашем старом классе.
— Входи, Володя, — сказала она тихо и поставила на парту банку с водой, а сама села за парту.
— И Женя пришёл! Вот молодцыто! — обрадовалась Александра Афанасьевна. — Здравствуй
те, ребята. Садитесь же.
В классе, будто и нет никакой войны, ровными рядами стояли парты. Мы с Женькой даже удивились, что они уцелели, — ведь парты запросто могли сжечь зимой. Они сухие, лучше всяких дров.
Учительница смотрела на нас и улыбалась. Я совсем даже забыл, что теперь не урок. Ну всё как до войны. В классе чисто. Окна открыты. И сразу так хорошо стало, будто вся блокада — только плохой сон.

0    0

Я долгое время являюсь клиентов Лабиринта, но ни разу не писал рецензий, только читал их.
Когда же увидел эту книгу в продаже, то понял, что просто не могу молчать.
Всем настоятельно рекомендую эту книгу о годах блокады Ленинграда. Она невероятно точно и глубоко передает все события так, как они были, рассказывает о жизни подростков Володи и Женьки и их деятельности в этом страшном голоде и после него.
Писатель Виктор Дубровин сам прошел через все это, ведь блокада Ленинграда настигла его в 13-ем возрасте. Невозможно спокойно читать эту книгу. Рекомендую!!!

0    0

Я присоединяюсь ко всему вышесказанному и хочу добавить.
Я прочитала эту книгу уже давно, и все время читала то с комом в горле, то со слезами на глазах.
Мало кто знает, что эта повесть автобиографична. Виктора Дубровина блокада настигла в 13-летнем возрасте. Мальчишкой он вынес многое, следствием его голода в блокадные годы стало больное сердце, которое и послужило причиной смерти писателя в 44-летнем возрасте.
Именно о себе пишет Виктор Дубровин в этой книге...
"Правда, теперешний хлеб всегда очень тяжелый. Он, как тесто, плотный и вязкий. Пятьдесят граммов хлеба - меньше спичечного коробка. Потому что хлеб делают не из чистой муки, а со всякими примесями".
«Теперь маму подпитать бы немного, — мечтаю я. — Крысу бы поймать... Или крапивы найти побольше... Это бы такая добавка к пайку!..»
Как шло сражение, как люди верили и ждали, как в тяжелых минутах оставались людьми, ведь быть Человеком - это прежде всего.
Я уже не раз упоминала, что выросла на рассказах бабушки о войне, ее военном детстве, поэтому просто не могу пройти мимо еще одной книге-памяти.
Книга уже едет ко мне. Когда получу ее - сразу же прикреплю к рецензии фотографии замечательных черно-белых иллюстраций, сопровождающих этот текст.

0    0